проверял каждый шаттл: он проходил по узким отсекам, касался холодных панелей, мысленно представляя лица людей, которые однажды могут оказаться внутри.
Если придётся бежать, – думал он, – они должны хотя бы знать, что я сделал всё возможное.
До встречи с Тханвой Эрнэ как раз находился в бункере и возвращался домой. Он вышел из технического сектора с привычным ощущением усталости, которая в последнее время стала почти фоновым состоянием. Тогда он ещё не знал, что разговор, ожидающий его на пути, окончательно лишит этот день остатка спокойствия.
После расставания с встревоженным жителем он долго шёл без цели, позволяя маршруту тянуться самому. Прогулка, обычно приносящая ясность, в этот раз лишь измотала его. Мысли цеплялись одна за другую, не давая остановиться ни на одной. Там, снаружи, мир оставался настоящим – равнодушным, опасным, неподвластным симуляции. И, возможно, именно поэтому Эрнэ всё чаще ловил себя на том, что ищет в этих прогулках не покоя, а напоминания о том, что Идиллиум не должен забывать, где заканчивается иллюзия.
Дом встретил его тихим, сосредоточенным движением. Свет был включён лишь в одной из комнат. Марта была дома. Она сидела за столом, разложив вокруг себя планшеты, образцы материалов и проекционные схемы. На экране медленно сменялись варианты интерьеров: чистые линии, приглушённые цвета, выверенные пропорции. Она делала пометки, что-то удаляла, возвращала обратно, словно собирала пространство заново – спокойное, рациональное, поддающееся контролю.
– Ты рано, – сказала она, не поднимая головы, но улыбнувшись. – Я уже начала подозревать, что ты окончательно переселился под землю.
– Почти, – устало ответил Эрнэ, снимая толстовку.
Марта наконец посмотрела на него и нахмурилась, но скорее по привычке, чем всерьёз.
– Ты опять не спал? У тебя взгляд как у человека, который пытается решить задачку без условия.
Она говорила легко, с тем особым воодушевлением, которое всегда появлялось у неё во время работы.
– Я нашла идеальное решение для дома Зиеп, – продолжила она, не дожидаясь ответа. – Представь: почти пустое пространство, но за счёт света кажется, что там больше воздуха, чем есть на самом деле. Людям это нужно. Простота. Тишина.
Эрнэ кивнул, сел за стол и провёл ладонью по гладкой поверхности – идеальной, холодной, без единой царапины.
– А ещё готовлю концепт для Лины, – продолжила Марта после небольшой паузы. – Она хочет полностью переделать планировку, но так, чтобы не было ощущения перемен. Представляешь? – она усмехнулась. – Люди хотят нового, но боятся это заметить.
Эрнэ молча смотрел на раскинутые на столе образцы, затем перевёл взгляд на жену. Ему хотелось что-то сказать – не о прогулке, не о бункерах, а о том напряжении, которое с каждым днём становилось всё тяжелее. Но слова так и не сложились.
– Ты вообще меня слушаешь? – Марта улыбнулась, хотя в голосе мелькнуло лёгкое раздражение.
– Да. Прости. Просто… много дел, – лениво ответил он.
Она вздохнула, подошла ближе и положила руку ему на плечо – жест профессиональный и одновременно слишком личный.
– Я понимаю. Думаю, дело в Кито, – сказала она осторожно. – Тебе тяжело. Прошло всего полгода. Кито был для тебя всем. Дай себе время пережить боль. Не надо прятаться от людей в бункере – так ты не решишь проблему.
Имя прозвучало между ними почти неслышно, но Эрнэ всё равно напрягся. Шесть месяцев назад умер Кито Лами. Эта мысль всегда возникала резко, как удар в грудь, выбивая дыхание. Инфаркт. Короткая, сухая формулировка в медицинском отчёте Идиллиума.
На Большой земле люди жили в постоянном страхе за собственное тело: ежедневные обследования, сканирования, датчики, анализы – паранойя, возведённая в норму. Переехав в Идиллиум, Кито сознательно отказался от этого. Он говорил, что в мире без стресса, грязного воздуха и бесконечной гонки за выживание тотальный медицинский контроль теряет смысл. Город будущего не должен напоминать больницу. Эрнэ часто спорил с ним, убеждая, что человеческое тело не перестаёт быть уязвимым только потому, что вокруг красиво и спокойно. Но друг был непреклонен в своем решении. Если бы Кито остался на Большой земле – его бы спасли. Эрнэ был уверен в этом.
– Возможно, – сказал он наконец.
– Тебе не обязательно быть сильным всё время, – мягко добавила она. – Особенно здесь.
– Я справлюсь.
Марта наклонилась и поцеловала его в висок.
– Конечно справишься. Как и всегда.
Он посмотрел на неё и на мгновение подумал, что она чувствует больше, чем говорит. Но Марта уже отвлеклась, возвращаясь к проекту, к линиям и формам, которые поддавались корректировке.
– Я скоро закончу, – сказала она. – Потом можем поужинать вместе. Ты не против?
– Конечно, – ответил Эрнэ.
Он поднялся и вышел из комнаты, оставив её в свете экранов и идей. Для неё Идиллиум был спокойным местом, где можно творить и не думать о завтрашнем дне. Он не имел права рассказывать ей о своих опасениях.
Марта всё ещё практиковала психологию, хотя клиентов с каждым годом становилось всё меньше. Зато теперь она с удивительным увлечением создавала уют в чужих домах, словно заново обустраивала пространство под конкретную жизнь. Наблюдая за ней, Эрнэ вдруг понял, сколько в ней скрытых, до сих пор нераскрытых талантов.
Ему никогда не приходило в голову, что его жена станет дизайнером интерьеров – и уж тем более, что эта работа окажется ей по-настоящему близкой. Марта ещё могла его удивить, и, возможно, не раз. Эта мысль неожиданно вернула его к самому себе, к тому, кем он был до Идиллиума, до компромиссов. И Эрнэ понял: как бы ни были сложны его личные сомнения, он обязан разобраться с ними, потому что от его решений зависела не только его жизнь, но и судьба всех, кто доверил Идиллиуму своё будущее.
Поздно ночью Эрнэ снова спустился в бункер. Он не мог заснуть. Мысль о спонсорах всё чаще возвращалась к нему, как боль, которую невозможно заглушить. Он начал задаваться вопросом, что произойдёт в тот момент, когда они поймут: Идиллиум не приносит ожидаемых плодов. Не поставляет «гениев» и не оправдывает вложений.
Он знал, как они мыслят. Если система не работает – её меняют. Если эксперимент не даёт данных – условия ужесточают. Новые опыты были лишь вопросом времени. Опыты, которые никак не вязались с тем, ради чего он создавал Идиллиум – свободой. Возможностью жить без постоянного контроля, без страха, что тебя измеряют, оценивают, отбирают.
Эрнэ понимал: зависимость от спонсоров – это иллюзия безопасности. Он должен был найти способ, как освободить Идиллиум от тех, кто вложил в него деньги.
Первый путь – погасить долги. Но поскольку он не был в состоянии расплатиться со спонсорами, то оставался лишь один выход – давление. Шантаж. А для этого требовалась информация. Настоящая, весомая, не предположения, а неопровержимые факты. Нужно было понять: кто именно стоит за спонсорством, какие компании и лаборатории связаны между собой, какие подписи и переводы ведут к Идиллиуму. Нужно было собрать доказательства их причастности – доказательства того, что они нарушили законы Большой земли, участвуя в создании закрытого поселения, официально не существующего. Он знал: такие связи не афишируют. Их прячут за посредниками, фондами, благотворительными организациями. Но они есть всегда. И если найти их – баланс сил меняется.
Этот план должен был стать его личной страховкой – последней линией защиты между Идиллиумом и тем, во что его могли превратить. Эрнэ ясно видел масштаб предстоящей работы и впервые за долгое время не знал, что пугало его больше: риск быть разоблачённым или осознание того, что без этого плана у Идиллиума вообще нет будущего.
Параллельно Эрнэ продумывал худший сценарий. Если Идиллиум всё же придётся закрыть. Вернуть людей на Большую землю было возможно только в одном случае – если у них появятся новые личности. Или старые, но правдоподобно воссозданные. Личности Безликих. Там, наверху, миллионы людей жили под одинаковыми лицами. Главное было не лицо, а виртуальный след существования: записи в базах данных, медицинские истории, налоговые движения, цифровые привычки. Создать
